Вера Марецкая, Любовь Орлова И Юрий Завадский

Так, и только так, эта троица для меня неразделима.

Это Театр Моссовета, мои взлеты и падения.

Мы играли вместе на сцене и в кино, боролись за одни и те же роли, казалось, должны бы друг дружку ненавидеть, но вот поди ж ты, дружили.

Я могла сколько угодно придумывать прозвища Завадскому, ругать Веру сволочью или сочинять едкие замечания об Орловой, это не умаляло моего ими восхищения и даже преклонения. Удивительно, но они относились так же.

Если от любви до ненависти и обратно один шаг, то мы только и занимались, что шагали туда-сюда.

Нет, мы могли ссориться, и даже ссориться «навсегда», это вовсе не означало, что мы действительно не любим друг друга.

С кого из них начать, даже не знаю.

* * *

Пусть дамы чуть постоят в сторонке, начну все же с Завадского.

Наши с ним отношения — постоянный раздражитель в театре, это когда вместе страшно, врозь скучно. Иногда я действительно не понимала, чего же больше сделал для меня Завадский — хорошего или плохого. Теперь, когда его уже нет, и нет давно, могу сказать: не просто хорошего, он сделал из меня ту Раневскую, которую все знали в последние годы. Без бесконечных пререканий с Завадским, необходимости постоянно искать свое место, свою особенную интонацию в любой роли я бы быстро обросла штампами. Пусть твердят, что у Раневской это невозможно, никто же не знает, что могло бы быть, все исходят из того, что было в действительности.

Попробую по порядку.

С Завадским я была связана даже родственными узами — Ира некоторое время была его супругой. Завадский влюблялся часто, его женой была и Вера Марецкая, которая родила Женьку. Но Юрий Александрович увлекся молоденькой Улановой и Верку с сыном бросил. Как при этом они умудрились остаться друзьями на всю жизнь, не понимаю, но это факт.

Для Завадского Марецкая, что для Александрова Орлова. Хотя потом обе повисли именно на Завадском. А уж когда добавилась и я... Но Завадский выдержал всех! Бывают мужчины, которых даже трем грациям вроде нас с Марецкой и Орловой не свалить.

* * *

Завадский хуже, чем думает о себе он сам, но, возможно, лучше, чем думаю о нем я.

Завадского я обожаю, хотя и обзываю Пушком, Гертрудой и еще много как. Вот не поворачивается рука написать в прошедшем времени!

Завадский умница, сколько бы я его ни ругала или ни пародировала.

Спрашиваю:

— Юрий Александрович, играть без нормальной реакции партнера невозможно, я не могу беседовать с живыми манекенами, те, кто на сцене рядом, тоже должны играть, воображать, жить ролью, а не демонстрировать свое актерское умение. Если я этой жизни не вижу и не слышу, наступает отторжение. Одной фальшивой фразы достаточно, чтобы роль развалилась. А как же раньше? Приезжал на гастроли гениальный столичный или московский актер, но если приезжал один, то играть приходилось с теми, кто был в труппе.

— Вы правы, Фаина, было трудно. Недаром актеры называли гастроли в одиночку «черным хлебом».

— Но играли-то как?

— Играли за себя и за того, с кем должны общаться на сцене. Знали текст всей пьесы, мысленно произносили все реплики и вслух отвечали только на то, что слышали внутри. Это позволяло оставаться на уровне даже в отсутствие нормальной игры всей труппы. Зрители не видели остальных, они замечали только талантливого гастролера.

— Я давно делаю именно так. Нечаянно вышло, знаю весь текст и пытаюсь играть сама за всех. Но это глупо, вокруг столько талантливых актеров и актрис, которые просто по лености повторяют найденное единожды, боясь выйти за рамки этого уже наработанного штампа, боясь ответной реакции партнеров. Как замкнутый круг.

* * *

В Завадском словно два человека сидели, один вот такой: умный, гениальный, не боящийся заступиться за опального, позвать к себе в театр того, на кого косо смотрит власть, любитель и любимец женщин, остроумный и красивый...

Другой — фанфарон, любитель наград, званий, аплодисментов, для которого люди вокруг и актеры в том числе разменная монета, способный собрать труппу только для пересказа своего вещего (!) сна или спокойно попросить отдать роль другой...

Люди рождаются в рубашках, Завадский сразу в енотовой шубе!

Когда ему дали Гертруду (Героя Труда), я поздравлять не стала ни в общей компании, ни отдельно. На «почему», ответила, что неприлично высказывать соболезнования, когда остальные поют осанны.

— Какое соболезнование?! Что у него случилось?!

— Достиг вершин.

— Фаина Георгиевна, вы о чем?

— У Завадского для полного комплекта похоронных принадлежностей не хватало Гертруды, все остальное было. Он о Звезде мечтал, теперь мечта сбылась, мечтать не о чем. Зачем жить дальше?

Дернул черт сказать так! Конечно, Юрий Александрович прожил еще почти четыре года после этого, но я себя за язвительный язык корила.

* * *

Без него стало плохо, словно осиротели, тот же театр, а не тот.

* * *

Сам он ставить со мной спектакли после «Шторма» не хотел, понимая, во что это выльется. Но другим не мешал.

Ирина Вульф поставила «Дядюшкин сон», конечно, под присмотром мэтра, для которого все неудачи и затянутость спектакля — ошибки Ирины, а все находки — его влияние.

Я всегда говорю:

— Если спектакль удался — Завадский гений, если нет — актеры и публика дураки.

* * *

Завадский любит, когда говорят правду в глаза, как бы она ни была льстива!

* * *

Кто еще мог ни разу не припомнить Ие Саввиной ее отказ вводиться в спектакль, потому что тот плохой? А ведь спектакль ставил сам Пушок. Другой вышвырнул бы языкатую дебютантку вон и другим посоветовал не брать нахалку, а Завадский промолчал, потому что чувствовал ее талант и свою неудачу со спектаклем. Но кем была Саввина, а кем он. Девчонка посмела критиковать мэтра!

Мало кто был бы способен если уж не выгнать нахалку сразу, то не припомнить ей неприятные минуты. Завадский способен.

Конечно, меня бесили его замашки мэтра, желание диктовать и регламентировать мою игру, я кричала, что не буду «вставать туда» или «садиться там», я буду поступать так, как подсказывает мне логика роли!

Это тот случай, когда вместе тошно, а врозь скучно. Мы не могли работать с Завадским вместе, но и врозь тоже не получалось. Так ли ему была нужна я при Марецкой и Орловой? Конечно, у нас несколько разное амплуа и особенно внешность, но мог бы обойтись...

Но ведь и я, возвращаясь в Театр Моссовета, понимала, что там не одна Ирина Вульф, что придется прежде всего сталкиваться с Завадским. Понимала, но вернулась. И не только потому что при новом главреже Театра имени Пушкина у меня ролей не предвиделось, просто понимала, что там я не нужна, а вот Завадскому, как бы я с ним ни ругалась, еще пригожусь.

Это удивительное ощущение нужности, когда не поругаться в пух и прах из-за любой мелочи невозможно, но и не возвращаться тоже.

Не верьте моим словам о Завадском, вернее, верьте, но с оглядкой.

Он любитель наград, признаний, президиумов и хвалебных статей и речей? Безусловно!

Самодур? Еще какой!

Ему наплевать на многих в угоду самому себе и своей Вере Марецкой? Конечно!

Но при этом кто бы еще мог везти меня на своей машине в больницу, потому что у меня грудная жаба или как ее зовут сейчас, стенокардия?

Кто рискнул бы не просто заступаться за опальных (так поступали многие), но и давать им работу в своем театре?

Говорят, что хороший человек понимает, что хорошо, а плохой — что выгодно. Завадский понимал и то, и другое, умел пользоваться выгодой там, где это только было возможно. Похоже поступал и Александров, который тоже не чурался наград и званий, не бегал от льющегося золотого дождя и безумных возможностей, но до Александрова Завадскому было безумно далеко.

* * *

Я любила и люблю Завадского, как бы мы с ним ни ругались. Просто любовь тоже бывает разной. Бывает и вот такой — со скандалами.

И он меня любил, как актрису любил, и язык мой острый тоже любил, хотя клял меня на чем свет стоит.

* * *

Рядом с ним Вера Марецкая. Они разошлись, когда Женьке исполнилось года четыре. Завадский тоже без памяти влюбился в Галину Уланову, она моложе его на полтора десятка лет, но это не помешало. Вот с Галиной он остался официально в браке до самой смерти. Зато гражданским браком успел осчастливить многих, в том числе и нашу Иру.

Завадский с Марецкой удивительные. Разведясь, не просто остались друзьями, она была его Музой до конца жизни. Пушок оберегал свою Веру, все роли для нее, все спектакли (кроме разве тех, что выцарапает себе противная Раневская). Помогал всю жизнь, как мог.

Вера играла талантливо, она умница, хотя и вредная. Язык не хуже моего, диктовать умела не хуже самого Завадского, но его слушала.

Когда Вера заболела серьезно и стало понятно, что помочь, да и то на время, может только операция и сеансы химиотерапии, Завадский сделал все, что мог, но ни словом не обмолвился о ее проблемах.

Марецкой понадобилась роль для Парижа, забрал у меня. Когда решил выбить ее Звезду Героя Труда, поставил в очередь с Орловой в «Миссис Сэвидж». Но Орлова не я, добровольно ничего уступать не стала. Любовь Петровна показала зубки, Лосев рассказывал, что она кричала и грозила пожаловаться министру культуры, а Завадский плакал:

— Вере осталось совсем недолго, пусть сыграет еще хоть один спектакль.

Марецкая оказалась живучей, она перенесла и вторую операцию, и сумасшедшие сеансы химиотерапии, носила парик, но не унывала. На вручение Звезды Героя Социалистического Труда приехала едва живой.

А потом пережила их обоих — и Орлову, и Завадского!

Орлова умерла первой в 1975 году, Завадский через два года, а Марецкая продержалась еще целый год после него.

Вот это люди!

* * *

С Любовью Петровной Орловой мы познакомились в кино. Я тогда снималась в «Пышке», а она в «Веселых ребятах», вернее, только готовилась сниматься. Их фильм оттянул на себя все ресурсы небогатого Москинокомбината, оставив нас нищими.

Орлова звала меня своим «добрым Феем». Дело в том, что для съемок у Александрова требовалось ехать на юг довольно надолго. До этого Любовь Петровна подрабатывала в кино почти тайно от Немировича-Данченко, у которого играла в театре в опереттах. Он, как и большинство режиссеров, крайне неохотно отпускал своих артистов для съемок в кино.

Встал вопрос, на что решиться. Уйти из театра для Любочки, не имевшей полноценного театрального и музыкального образования, значило туда больше не вернуться. Немирович-Данченко не из тех, кто прощал побег.

— Фаиночка, что делать?

— Да плюньте вы на этих жоржет и серполетт! Ваше место в кино, там с вами некому тягаться.

Не думаю, что Любовь Петровна поступила так только из-за моего совета, просто я решительно высказала то, к чему она была готова и сама. Орлова ушла от Немировича-Данченко и уехала в Гагры снимать «Джаз-комедию», которую потом обозвали «Веселыми ребятами».

Это не просто визитная карточка Орловой и Александрова, это их путеводная звезда, счастливый билет и божий дар одновременно. С него начался взлет.

* * *

Они снимали счастливо и весело, фильм много ругали, но с удовольствием смотрели. Да что рассказывать, едва ли в Советском Союзе найдется человек, не видевший «Веселых ребят».

Мы еще вместе снимались в «Ошибке инженера Кочина», фильме, который я считаю собственной ошибкой. Но это не в счет, не хочется даже вспоминать.

* * *

А потом была «Весна».

Александров, естественно, назначив на двойную главную роль Любовь Петровну, мне предложил создать роль самой.

Я согласилась с удовольствием, тем более, помощницей режиссера по работе с актерами, а именно с Орловой и Раневской, была назначена Ирина Вульф.

* * *

А потом мы вместе оказались в Театре имени Моссовета.

Воевала ли Орлова с Завадским, как и я? В какой-то степени да.

Не стоит забывать, что период взлетов и безумной популярности у нее уже прошел, Александров больше кино не снимал, следовательно, не снималась и Орлова, в кинематографе таков закон.

Последний фильм, «Скворец и лира», даже не увидел свет, о чем сама Любовь Петровна, похоже, не слишком жалела.

В театре ролей тоже не было, потому когда появилась возможность сыграть миссис Сэвидж, Любовь Петровна не могла не схватиться за нее.

Я просила Елизавету Метельскую тайком ходить и смотреть репетиции. Убеждалась, что Орлова играет не хуже, хотя иначе. Это радовало и заставляло ревновать.

Потом Завадский позволил играть Марецкой, ничего не объяснив Любовь Петровне. Конечно, это непорядочно, Орлова так и не простила Завадскому такого. Мог бы сказать, неужели она не отдала бы, как сделала я?

* * *

А потом вдруг случилась катастрофа. Неоперабельный рак поджелудочной железы!

Это Марецкая сумела столько лет бороться со своей опухолью, делая операции и проходя химиотерапию. Мужеству Веры Петровны можно только позавидовать, хотя при одной мысли о ее гибели сжимается сердце. Как бы мы ни ссорились, а друг дружку уважали и даже любили.

К тому же смерть примиряет всех...

Александров не позволил врачам сказать Орловой правду. Ей сделали разрез, имитируя операцию по удалению камней из желчного пузыря, даже притащили коллекцию подходящих булыжников.

Если бы это могло спасти саму Любовь Петровну!

Они решили на следующий день после юбилея своего знакомства, а Орлова и Александров свято чтили этот день и всегда праздновали, пригласить меня, как «доброго Фея», без которого не состоялась бы съемка Орловой в «Веселых ребятах», ни их брак.

Не успели. Любовь Петровна «сгорела» быстро.

Она умерла в 1975 году.

* * *

Вера Марецкая нашла в себе силы прийти на прощальную панихиду.

Следующим оказался Завадский, умерший от внутреннего кровоизлияния. Он давно страдал гепатитом и циррозом печени.

Через год после Завадского, в 1978 году, не стало Веры Марецкой...

* * *

Театр словно опустел.

Нет, жизнь не прекратилась, она продолжилась, и театр не закрыли, шли спектакли, только с другими режиссерами, с другим составом.

Театр не закрылся, но он стал немного другим...

Так же будет после моей смерти. Тут уж и вовсе ничего не изменится, потому что я больше не играю, нет сил, подводит память.

* * *

Актеры и режиссеры приходят и уходят, а театр остается. Меняется, становится лучше или хуже (скорее второе), но продолжает существовать без любого из нас. Это страшно и величественно.

Что после нас останется, как долго будут вообще помнить о нашем существовании, наших ролях, нашей игре?

* * *

Что-то грустные у меня получаются записи...

Кто поверит, что это бойкая на язык Раневская, у которой слово ж...па любимое?

Да, я такая с давних лет, но наступает время, когда шутить уже не хочется и не можется, когда нужно думать о вечном, о том, чтобы успеть высказать то, что не произнесла вслух, а если и произнесла, то не заметили.

Следом иногда ходили с блокнотами, пытались записывать мои перлы, чтобы потом всем показать, мол, вот какой острый язычок был у Фаины Георгиевны. А записывать надо было не то, не мои меткие фразы или словечки, а мои мысли. Меткие или нет, умные ли не очень, но они могут кому-то пригодиться.

Если пригодятся, это будет лучшее, что я смогу после себя оставить. Кроме, конечно, моих ролей.

* * *

Но я знала стольких замечательных людей, очень хочется напомнить о них...

Главная Новости Обратная связь Ресурсы

© 2019 Фаина Раневская.
При заимствовании информации с сайта ссылка на источник обязательна.