«Дальше — тишина»

Эту пьесу нашел Лев Федорович Лосев, директор Театра имени Моссовета. Он был заботливым администратором, часто принимал огонь на себя, старался как-то помочь всем, кто служил в театре. Я его единственного из директоров любила.

Мало того, Лосев показал «Уступите место завтрашнему дню» Вины Дельмар Анатолию Эфросу. Эфрос сразу представил нас с Ростиславом Пляттом в главных ролях, и пьеса состоялась, получив название «Дальше — тишина».

Эфрос, как и Варпаховский, был не моссоветовским режиссером. Уже одно это настораживало меня. Я тысячу раз повторяла, что ненавижу режиссеров, а они платили мне взаимностью. И с Эфросом мы сработались не сразу.

Я строптива и резка, остра на язык и даже привередлива, но, если чувствую, что человек заинтересован не в овациях собственной персоне, а в результате, что ему не все равно, какой получится сцена, но правит ее режиссер не по своему капризу, а по логике развития действия, я готова подчиниться.

А уж когда выяснилось, что для Эфроса сама репетиция, рождение и шлифовка спектакля, ролей, действия — главное, я в него влюбилась. Он создатель, а не постановщик, это не одно и то же. Творил сам и помогал творить актерам. Не боялся признаваться, если не получалось, если не знал, как дальше, не видел сцены, развития, не понимал, как решить ту ил иную мизансцену.

Когда режиссер честно признается актерам: «Я в тупике», а не диктует черт его знает что, только чтобы скрыть свою растерянность, не корчит из себя гения неординарной постановки, чтобы скрыть пустоту замысла, это вызывает желание работать, выходить из тупика вместе.

* * *

Эфрос покорил меня своим желанием работать, своей открытостью к творчеству, признанием творчеством не только собственные потуги, что часто бывает даже у именитых режиссеров, а и актерские старания тоже. Встреться мне такой режиссер раньше, я бы играла и играла у него, не капризничая и не выдвигая никаких требований.

Сама пьеса великолепна, американцы зря ее не оценили, говорят, на Бродвее она едва вытянула сезон. Вернее, великолепна не столько пьеса, сколько тема и предложенное решение.

Люси и Барклей Куперы — очень пожилая пара, вырастившая пятерых детей, все отдавшая ради их воспитания, становления, помогавшая и не жалевшая ради детей ничего. Чтобы раздобыть средства, они в свое время заложили большой дом Куперов, в котором выросли дети, и вот не смогли вовремя выплатить деньги по закладной.

Теперь старикам Куперам требуется совсем небольшая сумма ежемесячно, чтобы снимать скромное жилье. У кого же просить помощи, как ни у детей, ведь это ради них закладывался «старый добрый дом».

Детям старый дом не нужен, хотя, сложившись, они могли бы даже выкупить его для родителей. Но не нужны и сами родители тоже, вернее, странная мать. Люси Купер, по мнению детей, слишком щедра ко всем нуждающимся.

Дети отказывают родителям в помощи, о которой те просят, причем, отказывают под надуманными предлогами. Но допустить, чтобы престарелых Куперов выбросили на улицу, тоже не могут: «Что скажут люди?!» Решено родителей разделить, отца решает забрать к себе в Калифорнию дочь, а вот для матери ни у кого не находится местечка, как она просит, «ни под лестницей, ни в чулане». Люси Купер, родившую, выкормившую, вырастившую пятерых сильных, обеспеченных людей, эти же люди решают отправить в приют для престарелых женщин, в богадельню.

Люси, у которой теплится надежда не разлучаться с мужем, с семьей, сначала умоляет дать местечко хоть рядом со швабрами и ведрами для мятья пола, а поняв, что и этого не будет, соглашается на богадельню, но просит только об одном: пусть первым увезут Барклея и он не узнает, куда именно отправится жена.

— Пусть это будет моя первая тайна от твоего отца.

Спектакль заканчивается прощанием престарелых супругов, которые в этом возрасте так нужны друг другу, будут чувствовать себя друг без друга одинокими и потерянными. Люси, прекрасно понимающая, что в доме дочери Барклею будет очень одиноко и неприкаянно, жалеет больше его, чем себя, вообще лишающуюся семьи.

* * *

Шли споры о том, как закончить спектакль. Может, смертью одного из стариков, что было бы трагично? Но решено оставить в конце их прощание перед отъездом Барклея в Калифорнию.

Родители, разлученные в старости по воле своих бездушных детей — что может быть противоестественней? Только отправка престарелой матери в приют. У тех, кого вырастили, кому отдали всю душу стрики, не нашлось куска хлеба и местечка для старой матери. Конечно, она странная, готова помогать всем подряд, но разве это порок? Получалось, что, по мнению ее детей, да.

* * *

Спектакль требовал много душевных сил, но отдача того стоила. Зал рыдал на каждом показе. Сцена расставания двух стариков проходила вообще под рыдания зрителей. Плакала я, плакал Плятт, плакали все вокруг.

Ради такого отклика зала стоило раз за разом переживать трагедию Люси и Барклея Куперов.

Но были и удивительные отклики, из далеких городов присылали письма с благодарностями люди, никогда не бывавшие в Москве и спектакля не видевшие. Писали, что они тоже старики, что раньше дети писали и звонили редко, а уж приезжали и того реже, а после спектакля словно опомнились.

Играть ради того, чтобы кто-то вспомнил о своих престарелых родителях, стоит, и слезы проливать тоже, ей богу!

* * *

Через несколько лет сняли телевизионную версию спектакля, что меня просто доконало.

Нам рыдать в сцене расставания Куперов, а какой-то бухгалтер все убеждает и убеждает в необходимости точно уложиться во временные рамки. До секунды точно, потому что у них, видите ли, смета, переберут или не доберут, их накажут рублем. Хотелось крикнуть:

— Да заберите вы мой гонорар, только дайте играть без хронометража!

Неумелые руки, чужие лица, которым все равно, что ты чувствуешь в такой сцене, главное, чтобы аппаратура работала четко и хронометраж не превышен.

Я понимаю, каждому свое, я отвечаю за слезы, они за хронометраж, но ведь это искусство, нельзя же выражать слезы в секундах, иначе их лучше делать глицериновыми. Я глицериновыми слезами плакать не умею.

Я последняя из могикан, вернее, одна из последних, вон, еще Плятт остался, он тоже настоящими слезами плачет.

Тошно быть последней, ох как тошно.

Но я безумно благодарна Лосеву и Эфросу за такой подарок — на старости лет сыграть роль Люси. Пусть американцы ничего не поняли в пьесе, у них даже фильм провалился, пусть. На то они и американцы, у них в чести глицериновые слезы.

А мы будем рыдать настоящими. И на сцене, и в зале! Будем рыдать, чтобы, посмотрев сегодня спектакль, кто-то лишний раз позвонил своим родителям в Вездесранск или отправил им посылочку от московских щедрот. А уж чтобы отправить самих родителей в приют, сердце не повернулось.

Пусть рвутся наши сердца, чтобы другие стали хоть чуть лучше и чище.

Вот ради чего стоит выходить на сцену, но не играть, а проживать жизни.

* * *

К сожалению, такие спектакли вообще редки, а теперь становятся крайне редкими...

В чести все больше развлекательные, те, в которых можно показать актерское мастерство, где не обязательно лить настоящие слезы и рвать душу. Мельчает театр, мельчают люди.

Главная Новости Обратная связь Ресурсы

© 2019 Фаина Раневская.
При заимствовании информации с сайта ссылка на источник обязательна.