Урод

Психолог застыл у окна. Проклятый карниз лежал у стены, вольготно протянувшись и демонстрируя массивные металлические шары на концах, а шторы, сложенные аккуратной стопочкой, яично поблескивали на подоконнике. Рука Психолога потянулась к кактусу — в детстве, волнуясь, он всегда обрывал листья с любых растений, что попадались под руку, растирал их в пальцах. Однажды так оборвал до голого стебля любимую фиалку матери. Привычка эта исчезла давно, но вот вернулась неожиданно, выскочила из-за угла. Из-за того самого угла, из-за которого в его кабинет ворвалась Фаина Раневская. Великая актриса. Автор убийственных афоризмов. Великий Тролль. И... кем еще она была?

Но кактус — не фиалка, и Психолог больно укололся. И так же, как в детстве, он непроизвольно потянул уколотый и кровящий палец ко рту, не сводя глаз с Раневской, устраивающейся на диване.

Не следует думать о Психологе как о нервной барышне. Среди своих коллег он прославился еще будучи студентом: во время ритуального ежегодного вызова Беса в общаге Психолог оказался единственным, кто не впал в ступор от удачи эксперимента. Пока остальные пытались прийти в себя и определить, куда бежать и как спасаться, Психолог подхватил Беса под мохнатый локоток и огорошил его вопросом о несчастливых детских годах. Узнав же, что детство Бес провел, будучи помощником Главного Истопника Преисподней, Психолог посочувствовал страдальцу, который вынужден был слабыми еще ручонками, обламывая не затвердевшие толком коготки, ворочать тяжкие куски угля и сучковатые поленья. Бес, не успев опомниться, уже лежал на чьей-то панцирной кровати, провисая в металлической сетке, и, смущенно улыбаясь, бормотал:

— Ну что вы, что вы... начальство у нас положено любить и есть глазами. Один вот ел без особого рвения, так теперь работает на добыче льда. А вы представляете, что такое добывать лед в нашем климате? Ведь чем глубже роешь, тем температура выше. Геотермальная энергетика, знаете ли...

Кстати сказать, отношения Беса и Психолога отнюдь не закончились с финалом глупой студенческой истории. По сей день Психолог поддерживает со своим первым пациентом связь дружескую и профессиональную: Бес, побывав на психологическом сеансе, сделал неплохую карьеру в Преисподней в качестве целителя душ. И конечно, не забыл своего нежданного благодетеля. Личный кабинет у Психолога появился немалыми стараниями Беса.

— Вы так и будете стоять столбом? — басовито рявкнула Фаина Раневская, которая в бесов не верила в принципе, разве что в тех, что грызут душу каждого человека. — Неужели я должна все делать сама? Ну хоть подушки подайте, что ли!

Психолог засуетился, подсовывая ей подушечки. Он остро ненавидел себя за эту растерянность, но ничего не мог поделать. Детское преклонение оказалось сильнее всех рациональных размышлений. Но он знал, что справится с этим. Должен справиться.

— Ну вот так вроде и неплохо, — одобрила Раневская. — Знаете, ваш диван гораздо удобнее того, что у меня дома. Правда, мой совсем старый. Вы знаете, зачем я к вам пришла? — огорошила вопросом.

Психолог откашлялся. С этим кашлем из него выходила детская растерянность, и он вновь становился профессионалом, спокойным и деловитым. Тем более, что именно этого ожидала женщина на диване.

— Я догадываюсь, — кивнул он. — Поэтому говорить будете вы, а я послушаю. Ведь вам очень, очень нужно выговориться. Здесь — самое подходящее для этого место. А я, вот увидите, прекрасный слушатель.

— Вы даже можете иногда подавать мне реплики, — усмехнулась актриса. — Это очень важно, знаете ли, вовремя поданная реплика. Хороший партнер в нашем деле — это все!

— Договорились, — Психолог опустился в кресло, поерзал слегка, устраиваясь поудобнее. Сидеть придется долго. — Давайте начнем.

— Даже не знаю, с чего и начинать, — задумалась Раневская. — Давайте так. Я начну с чего-нибудь, а там куда-нибудь и придем.

— Хорошо, — согласился Психолог и приготовился слушать. Именно для этого он тут и находился — внимательно слушать.

— Автобиографию я пыталась начать так: «Мой отец был небогатым нефтепромышленником». Не смейтесь, в те времена можно было быть именно таким — небогатым и нефтепромышленником. Это сейчас если сел на нефть, значит, непременно стал богатым. Да, у него были какие-то интересы в ювелирном деле. А еще имелся собственный пароход. Кстати, на этом пароходе потом моя семья и уплыла от большевиков, ускользнула, как кусок мыла в унитаз. Собственный пароход пригодился.

Но в те времена наличие собственного парохода означало лишь крепкое купечество. Понадобились восемь десятков лет отсутствия частной собственности, чтобы личный пароход стал невообразимым чудом.

Кроме парохода у нашей семьи был двухэтажный дом в Таганроге и дача под городом. Правда, лето в Таганроге такое невыносимое, что на даче мы бывали редко. Вы пробовали выживать в пыльном провинциальном городке, когда столбик термометра упирался в 45—50°C? Не удивительно, что летом улицы были пустынны, и лишь редкие нищие прятались в тени деревьев, чтобы выпросить копейку у проходящего мимо точильщика или прачки. Наша семья уезжала за границу. Мы бывали в Италии, Франции, Швейцарии. Лучшие местечки Европы были к нашим услугам.

И все же из всей собственности семьи мне больше всего нравился пароход. Он представлялся свободным, независимым, мог бросить вызов самому океану! Он бывал в тех странах, о которых я только грезила, начитавшись романтической литературы. Это потом жизнь сделала меня грубой и циничной, а в детстве я была натурой чувствительной, верящей в сказки и романтику. Еще хорошо, что не начала писать стихи. Это были бы ужасные стихи!

Да, но что это я все о пароходе... Я, собственно, пытаюсь сказать совершенно другое. Я начинала автобиографию таким образом, будто именно это и было самым главным. То, что мой отец был небогатым нефтепромышленником. На самом-то деле главным было другое. Что? То, что я была нелюбимым ребенком в семье. В семье, где все всех любили.

Но представьте, как выглядела бы автобиография знаменитой актрисы, начинающаяся словами: «Я была нелюбимым ребенком...» Фу! Это некомильфо! Наверное, именно поэтому дальше первой фразы автобиография и не пошла. Написать правду — немыслимо, врать — невозможно. Во вранье всегда запутываешься, начинаешь сам себе противоречить. А что еще хуже — реальные события противоречат твоим лживым утверждениям.

Вы знаете, что такое быть нелюбимым ребенком? Видеть каждый день, как любят других детей, и выпрашивать кусочек любви для себя...

Нас было трое: красавица Бэлла, умница Яков и я. Урод. Был еще четвертый, Лазарь, но он умер еще малышом. Я очень любила маленького брата. Честно сказать, я надеялась, что именно он станет гадким утенком, заменив меня на этом посту. Но он умер. Это было огромным разочарованием. Да, я жалела его. Ведь он был такой маленький, такой одинокий в своей смерти. Но больше я жалела себя. Теперь уже не осталось никого, кто смог бы снять с меня проклятие нелюбимого ребенка, семейного разочарования. А ведь в каждой семье должен быть свой гадкий утенок. Недаром же говорят: в семье не без урода. То есть кто-то должен быть уродом! Обязан! В нашей семье уродом была я.

Знакомые отца частенько восхищались красотой Бэллы. Я помню, как ее просили читать стихи или просто трепали по розовой щечке, не забывая сказать, что она очень похорошела с тех пор, как ее видели в последний раз, даже если это было всего день или два назад. Особенно старались в комплиментах партнеры отца. Похоже, они думали, что коммерческие дела пойдут легче, если сказать господину Фельдману о красоте его старшей дочери. Кстати, так оно и было. Помнится, однажды отец даже сделал солидную скидку на товар купцу, который восхитился Бэллой. Все знали, что Гирш Фельдман обожает Бэллу, и, конечно, осыпали ее приятными словами, а то и подарками.

Мне никогда комплиментов не говорили. Ладно, что не восхищались моей красотой. Ее ведь и не было. Но почему бы не восхититься моим умом? Я тоже умела читать стихи, и даже получше Бэллы. Но гости, бывавшие в нашем доме, не обращали на меня внимания. Ведь в этом не было никакого смысла. Говоря мне комплименты, нельзя было добиться ни лучших условий сотрудничества с господином Фельдманом, ни даже его поощрительной улыбки.

Вы знаете, что говорил обо мне папа? «Фанечка у нас не красавица, да еще и заикается. Бедная девочка!» Не красавица... Знаете, как это было обидно! Это обо мне Надсон написал:

Бедный ребенок, — она некрасива!
То-то и в школе и дома она
Так несмела, так всегда молчалива,
Так не по-детски тиха и грустна!
Зло над тобою судьба подшутила:
Острою мыслью и чуткой душой
Щедро дурнушку она наделила,
Не наделила одним — красотой...
Ах, красота — это страшная сила!..1

Через долгие годы, снимаясь в фильме «Весна», я произносила эту фразу: «Красота — это страшная сила!» По сюжету фильма фраза должна была подчеркивать интеллигентность моей героини, которая легко цитирует Надсона и берет с собой «Идиота» Достоевского, «чтобы не скучать в очередях». Но кто теперь помнит Надсона? Он слишком давно умер. Фразу приписывают мне. Конечно, лестно, но за Надсона обидно. Хотя сейчас даже и Пушкина не все знают. А ведь о Надсоне упоминал даже Маяковский. Помните: «Куренье во сне — причина пожаров, на сон не читайте Надсона и Жарова!»2Но даже это забыли...

Да, но я, собственно, не о Надсоне сейчас и даже не о Маяковском... Я все о себе. Вы же понимаете, что каждому человеку ближе все-таки своя жопа, а не чужая, пусть даже и гениальная.

Иногда я думаю, что все дело в том, что я была лишней. Все лучшие места уже были заняты. Бэлла была красавицей, и это признавали все. Яков — наследник, продолжатель дела отца. А я... Зачем нужна была я? Я не могла быть наследницей, коммерсант из меня не получился бы никогда в жизни, ну а красавицей я просто не родилась. Да и потом, кому нужны две красавицы?

Ладно еще, что я не была красавицей. В конце концов, не всем же быть фифочками, должны быть и обычные женщины. Но я-то была еще и дурой! Вы знаете, что я училась в гимназии? Не так-то часто в те времена девочек из еврейских семей отдавали в гимназию. Практически всех девочек тогда чуть не с пеленок готовили к замужеству, ну а в еврейских семьях тем более. Да еще мой отец был старостой синагоги! Правда, он был еще и образованным человеком и не самым мелким коммерсантом в Таганроге. И его дочери, чтобы сделать хорошую партию, должны были получить соответствующее образование. То есть нам с сестрой полагалось знать не только домоводство.

Ну так я ухитрилась разочаровать родителей не только внешностью. Получив возможность учиться, я так и не смогла ею воспользоваться. Я оказалась непроходимой дурой. Математика не давалась вообще. Идиотские задачи! Купец купил отрез ткани за десять рублей, а продал дороже... Скажите, где здесь романтика? Где движение чувств? Голая прибыль. Это было скучно, а потому и неинтересно. Я плакала, когда решала такие задачи. Да и остальные предметы шли не намного лучше. А тут еще и мое заикание...

Весь класс начинал счастливо смеяться, когда я пыталась отвечать урок. Я так боялась ляпнуть что-нибудь глупое, что горло пережимало от страха, а слова выталкивались с хрипом, вперемешку с каплями слюны. Не удивительно, что меня дразнили. Вряд ли бы я сама удержалась, чтобы не подразнить такого нелепого уродца, представься мне подобная возможность.

С возрастом я поняла интереснейшую вещь: когда ребенок, задыхаясь от слез и обиды, кричит своему обидчику: «Ты жопа! Ты жопа!» — все воспринимают это как смешные и бессильные потуги отомстить более сильному, но когда солидная дама с папиросой в зубах ласково произносит: «Ну, милочка, вы и жопа!» — это великолепное оскорбление, приводящее адресата в состояние смешного ступора. Так что по большей части все мои «убийственные характеристики», которых так боялось театральное сообщество, да и не только оно, сводятся все к тому же пресловутому детскому «Ты жопа!». Очень многое зависит не только от того, что именно говорится, но — кто и как это говорит.

В детстве я ужасно страдала из-за того, что не могла вовремя найти нужных слов, чтобы ответить обидчикам. В гимназии меня дразнили за неказистую внешность, но особенно — за заикание. Иногда мне кажется, что внешность была и вовсе ни при чем и мне только мерещилось, что каждый норовит указать на то, что я некрасива. Но вот за заикание дразнили на самом деле, это-то уж точно мне не мерещилось. А я могла только жалко выкрикнуть: «Сам такой!» или «Дура!». Хотя почему «сам такой» — не имею ни малейшего понятия. Мои обидчики совершенно не заикались. Потом ночами лежала без сна, кусая краешек одеяла, беззвучно плакала и сочиняла гигантские остроумнейшие отповеди, смешивающие обидчиков с грязью. Иногда мое остроумие поднималось до таких высот, что становилось смешно самой. Но, посмеявшись, я вновь начинала плакать. И все потому, что это остроумие было безнадежно запоздавшим, а потому неуместным. Его уже нельзя было использовать, момент ушел.

Но с годами я не забыла ничего из того, что родилось в те слезные ночи. И иногда из меня выскакивают эти «домашние заготовки» по различным поводам. А вы считаете их афоризмами, родившимися в один момент. Может, и в момент, но когда он был и какими муками сопровождалось рождение, никто, кроме меня, не знает.

Что удивляло меня всегда, так это то, что дразнящим меня все обидные словечки и выражения давались легко. Они буквально на лету придумывали смешные считалочки, стихи и просто фразы, которые били точно в цель, заставляя окружающих смеяться надо мной, а меня — горько плакать. Мне же приходилось долго и трудно шевелить мозгами, чтобы выдавить из себя хоть что-либо. Такое впечатление, что я всю жизнь страдаю запором мысли. Понимание многих вещей доходит до меня с изрядным опозданием.

Помнится, учительница вручила мне медаль с надписью «Лень — мать всех пороков». Это было что-то вроде дурацкого колпака, медаль нужно было носить, чтобы все знали — обладатель ее ленив и нерадив в учебе. Я носила медаль с гордостью, потому что считала ее чем-то вроде награды за героизм. Ну да ежедневное посещение гимназии и было героизмом с моей стороны. Естественно, видя мою гордость медалью, окружающие смеялись надо мной еще больше. Интересно, что сейчас иногда пишут, будто эта медаль была вручена в качестве поощрения. Мол, учительница пожалела ребенка, которого все дразнили. Хотелось бы мне знать, кому таким образом пытаются сделать комплимент — мне или учительнице?

Частенько, вспоминая по ночам свою детскую глупость, я до сих пор плачу от стыда. Такие воспоминания не смешны, а болезненны. От них хочется спрятаться.

Так что с гимназией ничего не вышло. Я так плакала, так умоляла родителей избавить меня от этой пытки, а учителя были столь категоричны в своем мнении о моих способностях, точнее, об их полном отсутствии, что из гимназии меня забрали. Образование я получала дома, ведь дочь Гирша Фельдмана не могла остаться неграмотной недоучкой.

Домоводство и иностранные языки, немного математики, которую я все равно не могла осилить, география... В общем, стандартный набор наук, которые по представлению моего отца полагалось изучить девушке из хорошей семьи. Самое обидное, что родители не слишком интересовались моей учебой. Отец обеспечил наличие преподавателей, исправно оплачивал их титанический труд, но результат его не особенно волновал. Иногда я думаю, что прояви родители больше интереса к моим успехам и неудачам, я училась бы с большим рвением.

А может, и не училась бы. Это сейчас девушка может стать кем угодно. Хоть трактористкой, хоть академиком. А в то время... Ну, могла пойти в гувернантки. Но это же невозможно! Дочь Гирша Фельдмана — в гувернантки! Да и не так уж я любила детей... Что еще? Сестрой милосердия... Одно время меня привлекала эта мысль. Я представляла себя на поле боя рядом с раненым, который стонет: «Сестра, воды... воды...» Но для такой работы я была слишком чувствительна. Ведь далеко не все больные, нуждающиеся в уходе, милые и симпатичные люди. У сестер милосердия должны быть ослиное терпение и чувствительность носорога. Это только кажется, что они такие воздушные и нежные. У меня не было ни терпения, ни носорожьей шкуры.

Знаете, у нас была собака с дивным ароматным именем Букет. Она так пахла! Нет... она воняла. Я забиралась к ней в будку, гладила, обнимала, но запах раздражал. Хотя я изо всех сил делала вид, что он мне совершенно не мешает. Честно признаться, я терпела эту вонь только потому, что Букет никогда не заявлял, что я некрасива или глупа. И мое заикание не вызывало у него смеха. Он любил меня, и я была готова простить его отвратительный запах. Но больные редко любят сестер милосердия, а пахнут зачастую еще хуже Букета.

Да, я знаю, и в те времена женщины работали. Но — какие женщины? Только низшие классы! Работа от нищеты, а не ради самоудовлетворения, самореализации. Прачки, горничные, уборщицы, продавщицы в модных магазинах... Правда, в продавщицы нужно было еще пробиться. В общем, работа унизительная и мало оплачиваемая. И потом, стирать тоже нужно уметь. А что умела я? Вышивать крестиком, да еще и кривобоким... Девушек моего круга воспитывали совершенно не приспособленными к жизни. Собственно говоря, наша приспособленность выражалась лишь в умении удачно выйти замуж, а все практические вопросы должен был решать муж.

А гордость! Это очень, очень существенно. Я, не просто грамотная, но читающая стихи наизусть, плачущая над рассказами Чехова, знающая иностранные языки, тонко чувствующая натура и так далее — и в прачки?! Рядом с простыми бабами, которые вместо подписи ставят крестик?! Нет, они мне нравятся, эти бабы. Я уважаю их тяжкий труд и жалею их несчастные жизни. Но я всегда чувствовала, что способна на большее. Может, это была не гордость, а та самая гордыня, от которой предостерегает Библия, не знаю. Но поверьте, графине, оставшейся без средств к существованию, проще пойти на панель, чем стать прачкой. В качестве шлюхи она может воображать, что мстит всему миру, своему классу, в конце концов. А в качестве прачки нет и такого утешения. Но я-то и в шлюхи пойти не могла — не та внешность. Одно дело — дорогая проститутка для элитного общества, содержанка, дама полусвета. Другое дело — шлюха в рабочем квартале, чьи клиенты неграмотны, дурно пахнут, дурно одеваются и никогда не слышали о Пушкине. Это та же проблема, что и с прачкой...

Как видите, для меня просто не находилось никакого места в этом мире. Ни в сердцах родителей — все было занято, ни где-то в другом месте — я оказалась ненужной и неподходящей. Может, я потому и стала актрисой, что ни на что другое попросту не годилась...

Кстати, если верить вашим пирамидальным часам, мне уже давно пора уходить. Подруга обещала прийти в гости. Так что уж простите, но я побежала...

Примечания

1. Раневская цитирует стихотворение «Дурнушка» С.Я. Надсона, 1883 г.

2. Имеется в виду сатирическая комедия Владимира Маяковского «Клоп», написанная в 1928—1929 годах.

Главная Новости Обратная связь Ресурсы

© 2019 Фаина Раневская.
При заимствовании информации с сайта ссылка на источник обязательна.