Глава двадцатая. Мечты сбываются

«Не думай, друг,
что лучшие плоды
Всегда сладки.
Не так проста природа.
Прими же терпкий плод.
Узнай, что есть сады,
Где хина иногда
бывает лучше меда...»

Рюрик Ивнев, «Не думай, друг, что лучшие плоды...»

Труппа Камерного была на заграничных гастролях, но Таирову можно было писать на адрес театра. Письма ему пересылали. Фаина напомнила о себе и написала, что в июне она приедет в Москву. Таиров прислал Фаине обнадеживающее письмо. Он писал, что по-прежнему приветствует желание Фаины работать в Камерном театре, хотел бы всячески пойти ему навстречу и полагает, что это желание осуществится. Но, к сожалению, пока не может дать окончательного ответа, поскольку еще не сориентировался в дальнейшем репертуаре театра и не может гарантировать Фаине загрузку работой. Кроме того, ремонт в театре затягивается и еще неизвестно, состоится ли открытие нового сезона в положенный срок.

«Ничего нового, — подумала Фаина, отрывая глаза от строчек, написанных крупным размашистым почерком. — Каждый раз одно и то же...». Она продолжила чтение. Дальше было не так, как всегда. Вместо обещания вернуться к вопросу позже Таиров написал, что все может решиться к июню, когда Фаина собралась приехать в Москву. От слов «мы сможем уже на месте все окончательно выяснить» у Фаины радостно забилось сердце. Ах, неужели на сей раз ее мечта сбудется?! Пора бы уже... Сколько лет она мечтает о Камерном театре, подумать страшно! Эх, если бы ей удалось попасть в труппу немного раньше, то она бы смогла принять участие в нынешних зарубежных гастролях, смогла бы побывать в Бельгии, Италии, Швейцарии, Чехословакии, Уругвае, Аргентине, Бразилии... Возможно, где-то там, за границей, удалось бы встретиться с родными...

Таиров, несмотря на все свои «буржуазные» сценические тенденции, в то время пользовался доверием и его спокойно выпускали за границу вместе с женой. В 1905 году двадцатилетний Таиров участвовал в организации всеобщей забастовки киевских актеров (да, актеры тоже бастовали) и дважды арестовывался. Аресты эти были кратковременными, не имевшими последствий, но после Октябрьской революции они стали большим плюсом в таировской биографии. Таиров не эмигрировал, родной брат его, как уже было сказано, занимал довольно высокие руководящие посты (в 1929 году Леонида Корнблита из системы НКВД перебросили на финансы — поставили управлять Московским городским банком). Кроме того, яркие и оригинальные постановки Таирова пользовались успехом у зарубежного зрителя и приносили прибыль в чистой валюте.

Фаине зарубежные гастроли представлялись сплошным праздником, но на самом деле все было не так уж и хорошо. Гастролерам приходилось всегда быть начеку. Случайная встреча с кем-то, кто считался «врагом советской власти», могла обернуться по возвращении большими неприятностями — обвинением в связях с эмигрантскими кругами или в шпионаже. Так, например, Таирову доставила много волнений встреча с итальянским писателем, основателем футуризма Филиппо Маринетти, с которым он познакомился в 1914 году, когда Маринетти приезжал в Россию по приглашению русских футуристов. Старый знакомый пришел на спектакль, а после спектакля подошел, чтобы выразить восхищение и переброситься парой слов — что тут особенного. На первый взгляд ничего, но если вспомнить, что Маринетти был одним из первых и одним из самых рьяных итальянских фашистов, то невинная встреча приобретала совершенно иную окраску. А сколько было таких встреч... Эмигранты, помнившие дореволюционный Камерный театр, часто подходили пообщаться, вспомнить былые времена. Случались и другие неприятные происшествия. Так, например, в Антверпене случился традиционный театральный «казус» — бельгиец-продюсер удрал, прихватив с собой всю выручку. Гастроли оказались под угрозой срыва. Не была уплачена аренда за антверпенский театр, не на что было купить билеты на пароход до Южной Америки. Актеры уже собрали бывшие у них драгоценности, чтобы передать их в качестве залога за аренду театра, когда на помощь пришло советское торгпредство, одолжившее Таирову нужную сумму... Гастроли в Рио-де-Жанейро были сорваны из-за некстати случившегося военного переворота. Короче говоря, всякого хватало — и хорошего, и плохого.

Фаина приехала в Москву, как и планировала, в июне, вместе с Павлой Леонтьевной. Камерный театр был еще на гастролях. Руководство ЦЕТЕТИСа, обещавшее обеспечить Павлу Леонтьевну жильем, сказало, что «нужно подождать». Вульф и Раневская сняли комнату в селе Всехсвятском, незадолго до того переименованном в поселок Усиевича.1 Хоть и на окраине, зато недорого, комната большая, со всей необходимой мебелью и хозяева интеллигентные, учителя на пенсии. Устраиваясь на работу в Передвижной театр МОНО, Фаина честно предупредила, что собирается проработать недолго — один-два, самое большее три месяца (Таиров же обещал «все окончательно выяснить»!), поэтому на жилье от театра рассчитывать не могла.

Черт с ним, с жильем, дали бы спокойно работать! Незадолго до прихода Фаины в труппу кто-то из начальства решил, что Передвижному театру, как авангарду работников сцены, подобает быть коммунистическим не только по духу, но и по составу. Иначе говоря, все актеры, занятые в столь ответственном театре (хороша ответственность — по заводам да стройкам ездить и декорации на себе таскать!), должны быть коммунистами или комсомольцами. Фаина, которой было уже за тридцать, по возрасту в комсомолки не годилась, поэтому ей предложили вступить в партию. Доводы были примерно такие: «Ну, сами посудите, товарищ Раневская, как вы, не будучи партийной, можете играть Крымову в «Партбилете»?».

«Да провалитесь вы со своей партией и Крымовой в придачу!» — хотелось ответить Фаине, но так отвечать было нельзя. Приходилось юлить, объяснять, что она еще не чувствует себя достойной столь высокой чести, что ей надо бы морально подрасти и духовно дозреть и т. д. Вступать в партию Фаина не собиралась. Не по идеологическим, а по иным причинам. Ей не хотелось, чтобы кто-то начал копаться в ее биографии и докопался до отца-промышленника. Биография тех, кто подавал заявление на вступление в ряды ВКП(б), тщательно проверялась, а, кроме того, кампании по массовому набору в партийные ряды сменялись кампаниями по чистке, когда прошлое коммунистов анализировалось еще более тщательно. Опасности от вступления в партию много, а выгоды никакой, поскольку Фаина не собиралась делать административную карьеру.

Фаину пару раз покритиковали на собраниях за несознательность, а потом приставили к ней наставницу — актрису Михайлову, бывшую «синеблузницу»2, женщину недалекую и назойливую. Михайлова буквально не давала Фаине проходу, старалась вовлечь ее в общественную жизнь, агитировала, звала на разные митинги. Отвязаться от нее можно было только одним способом — угостить выпивкой. Михайлова любила выпить, пила помногу, а напившись, быстро засыпала. Сама Фаина почти не пила, только притворялась, что поддерживает компанию, но это не помешало ей прослыть пьяницей заодно с Михайловой. На очередном собрании Фаину «проработали» за пьянство, но плохая слава неожиданно сослужила хорошую службу — ей, как провинившейся, больше не предлагали вступить в партию и вдобавок запретили вне сцены общаться с Михайловой, поскольку сочли, что они плохо влияют друг на друга. Не было счастья, как говорится, да несчастье помогло.

— Какое счастье! — притворно ужасалась Фаина, когда слышала это слово. — О каком счастье может идти речь, если на работу и с работы я езжу на трамвае номер тринадцать?

Она, конечно, шутила, потому что в глубине души продолжала верить в свою счастливую звезду.

Труппа Камерного театра вернулась в Москву в сентябре 1931 года.

Сразу же по приезде Таиров объявил, что будет ставить пьесу украинского драматурга Николая Кулиша «Патетическая соната». Эту пьесу, написанную в необычной и довольно сложной форме, предложил ему Рафаил Рафалович, заведующий литературной частью Камерного театра.

Николай Кулиш пытался отразить в своей пьесе революцию так, как он ее понимал. Понимал он ее, кстати говоря, не так, как следовало понимать, за что и был расстрелян в 1937 году. Но в 1931 году Кулиш был в зените своей небольшой и недолгой славы. Его предыдущую пьесу «97» Луначарский назвал «первой могучей пьесой из крестьянской жизни».

Таирову до отражения революции дела было мало. Постольку-поскольку. Его привлек романтический сюжет, разворачивающийся на революционном фоне. Классический любовный треугольник — в красавицу Марину, украинскую националистку, влюблен талантливый поэт Илько, а в него влюблена проститутка Зинка. Используя влюбленность Илько, Марина просит его спасти ее сообщника по контрреволюционной деятельности белогвардейца Пероцкого. Илько выполняет просьбу девушки. Поняв, что он попал во вражеские сети, Илько осуждает себя за мягкотелость. Так в пьесе.

Для постановки пьесу пришлось переделать. Марина стала коммунисткой, руководительницей большевистского подполья. К любовному треугольнику добавился конфликт отцов и детей, потому что отец Марины остался националистом. Меньше всего изменения коснулись Зинки. Как была она проституткой, так ею и осталась.

Отдать роль Зинки Фаине посоветовала Таирову Нина Сухотская. Таиров согласился. Он тоже думал об этом. Мечта Фаины наконец-то сбылась. В 1931 году ее приняли в труппу Камерного театра. Радость Фаины не имела предела. У Фаины было такое чувство, что жизнь удалась, что в ней произошло самое важное событие. Дальше все ясно. Дальше все будет хорошо. Она будет играть на сцене Камерного театра всю оставшуюся жизнь...

«Пока не доедешь до Кракова, не мечтай о бейгелех»3, гласит еврейская мудрость. В России говорят: «Загад не бывает богат». Наверное, у каждого народа есть пословица, предостерегающая от построения планов на будущее.

Марину в «Патетической сонате», конечно же, играла Алиса Коонен. Она играла в Камерном все главные женские роли. Когда Рафалович приносил Таирову для ознакомления очередную пьесу, то прежде всего говорил:

— Там есть хорошая роль для Алисы.

Примечания

1. Григорий Усиевич (1890—1918) — революционер-большевик, один из руководителей вооруженного восстания в Москве, участник Гражданской войны. Поселок Усиевича находился на территории нынешнего района Сокол г. Москвы.

2. «Синяя блуза» — советский революционный театр малых форм, разновидность агитационной эстрады, существовавший с 1923 до 1933 г. Название произошло от одежды артистов — свободной синей блузы в которой изображались рабочие на плакатах. Коллективов «Синей блузы» было много (на Всесоюзном съезде синеблузников в 1926 году было представлено около 5000 трупп), первый из них был создан в Московском институте журналистики, на базе институтской «живой газеты».

3. Бейгелех (в ед. числе — бейгл) — разновидность выпечки из предварительно обваренного дрожжевого теста, имеющей форму кольца.

Главная Новости Обратная связь Ресурсы

© 2019 Фаина Раневская.
При заимствовании информации с сайта ссылка на источник обязательна.