Волшебный храм искусства

Театр был святым местом для Раневской всегда. Она застала на сцене Качалова и Ермолову, Станиславского, Бабанову... играла в телеспектаклях с Грибовым... дружила с Алисой Коонен и ее супругом Тагировым...

А потому мерила и советский театр иной, чем многие другие, меркой.

Говорила, что на сцене нельзя играть, играют в песочнице или на барабане, сцена требует жить ролью, иначе будет фальшиво.

Ее считали вредной старухой, придирчивой и живущей лишь воспоминаниями.

Но те, кто умней и талантливей, прекрасно понимали, что планка Раневской просто высока, причем сначала по отношению к самой себе. Фаина Георгиевна любую крошечную роль превращала в значимую, легко переигрывала на сцене главных героев, потому актеры просто побаивались играть с ней рядом.

Зато какая это была учеба! — вспоминала Марина Неелова.

Театр для Раневской был всем, жила она одиноко и ничего другого, кроме пыли кулис, не ведала.

* * *

— Раньше театральные кулисы пахли гениальностью, а сейчас просто пылью.

* * *

— Станиславского надо отменить!

— Фаина Георгиевна?!

— Он свою теорию создавал, когда актеры на сцену играть выходили, жизни проживать за время спектакля. А сейчас приходят, чтобы ставку отработать. Сейчас если каждый будет демонстрировать себя в предлагаемых обстоятельствах, то сплошной базар получится.

* * *

Зная о постоянных стычках между Раневской и режиссером Завадским, актриса картинно вздыхает:

— С Юрием Александровичем так тяжело, он же считает себя гением...

Раневская замечает:

— Лучше уж режиссер-гений, чем режиссер-идиот.

* * *

— Завадскому мало своих творческих мук, мало даже актерских, он еще и зрительских ждет!

* * *

— Мало знать, как сыграть роль, попробуйте объяснить это Завадскому.

* * *

— Не всем режиссерам удается поставить Чехова, но многим удается испортить.

* * *

— Слишком популярная роль тоже тяжела. Зрители знают интонацию каждой фразы наизусть и просто не позволяют играть иначе.

Раневская имела в виду свою роль спекулянтки в «Шторме», на этот спектакль народ валом валил из-за одной-единственной сцены — допроса спекулянтки в ЧК.

* * *

Об актрисе:

— Она из отряда молеобразных.

— ?!

— Конечно, все мысли только о шубах.

* * *

Завадский:

— Я вечно хожу в дураках из-за ваших выходок!

Раневская радостно:

— Так это же хорошо! В дураках ходят только умные, значит, вы умный.

* * *

— Ну, уж от скромности Завадский не заболеет и не умрет! Он найдет другую причину для этого.

— Раньше я думала, что классику ничем испортить нельзя. Теперь понимаю, что недооценивала современных режиссеров. Даже Чехова умудряются испоганить.

* * *

— Многим современным режиссерам в аду уготована страшная участь.

— Почему?

— Поднять руку на Чехова, значит, совершить все семь смертных грехов сразу.

* * *

— Жаль, что, когда писались заповеди на скрижалях, еще не было театральных режиссеров. Иначе еще одной заповедью было бы «не навреди» по отношению к классике.

* * *

— Проще всего режиссерам кукольных театров — актеры на сцене привязаны на нитках и возражать тоже не способны. Но Завадский почему-то в кукольный театр переходить не хочет.

* * *

— В цирке лучше, чем в театре...

— Чем же, Фаина Георгиевна?

— В цирке хищники на арене выступают, а за кулисами в клетках. А в театре за кулисами они на воле, там и есть арена.

* * *

— У нас на один талант двадцать чиновников с лопатами, чтобы зарыть его.

* * *

— Ему крылья ни к чему, ползать у ног начальства будут мешать.

* * *

— Театр болото, но актрисы при этом вовсе не Царевны-лягушки, а просто лягушки. А еще змеи и пиявки.

Раневская ездила по провинции с концертной программой, в которой читала Чехова и играла отрывки из спектаклей. Зрители принимали прекрасно, правда, иногда восхищаясь не только игрой.

Она вспоминала, как после такого концерта к ней подошел восхищенный зритель и проникновенно похвалил:

— Хорошо играли, товарищ Раневская, но и текст написали тоже хороший.

— Это не я, это Антон Павлович Чехов.

Мужчина поскреб затылок огромной пятерней и засомневался:

— Не-е... Чехов — это же «Му-му»...

— «Му-му» — это Тургенев, — решила просветить его Раневская.

Тот обрадовался:

— Вспомнил! Чехов — это «Каштанка» и «Ванька Жуков»!

Раневская вздохнула, понимая, что о «Вишневом саде» вспоминать не стоит.

— Пусть уж так, хорошо хоть «Каштанку» и «Му-му» знает.

Узнав, что предстоит постановка «Вишневого сада» в новой интерпретации, Раневская ужасается:

— Боже мой! Они же продадут его в первом действии, а потом еще три будут долго пилить на дрова!

* * *

— Выражение «театральные страсти» оставьте для третьесортных театров. В настоящем храме искусств и страсти настоящие. Кстати, и зрители тоже.

* * *

— Показывая халтуру на сцене, чего же ждать настоящего зрителя? Как аукнулось, так и откликается.

* * *

Раневская страшно боялась забыть текст, потому для нее за кулисами даже ставили суфлершу. Однажды та подсказывала так активно, что высунулась на сцену и практически произнесла весь монолог вполголоса.

Раневская разозлилась и перед следующим монологом громко произнесла, повернувшись к кулисе:

— Этот текст я помню!

Сила искусства велика, актриса сказала это, не выходя из роли, потому зрители даже не заметили.

* * *

Раньше перед самой рампой на сцене располагалась этакая «раковина» — будка суфлера, подсказывавшего текст роли актерам. Позже ее отменили.

Услугами суфлеров приходилось пользоваться активно, потому что премьеры, часто низкопробные из-за невозможности нормально репетировать, бывали еженедельно, а то и два раза в неделю. Актеры не успевали выучить роль, знали только начало и конец реплики, остальное читали по губам суфлера.

Раневская вспоминала, как однажды спектакль был попросту сорван из-за смеха в зрительном зале, когда суфлер перепутал текст, прихватив с собой другую пьесу.

А однажды партнер, выйдя на сцену, громко поинтересовался:

— Что сегодня играем-то?

Чем вызвал веселье и свист в зале.

Раневская буквально на каждой репетиции препиралась с главным режиссером театра им. Моссовета Юрием Завадским, доказывая, что рисунок роли, реплики и даже сами сцены должны быть изменены.

Бывали минуты, когда он просто не выдерживал:

— Кто из нас режиссер, вы или я?!

Раневская спокойно отвечала:

— Вы, но это сцены не меняет.

* * *

— Хорошо, если вы такая умная и всезнающая, ставьте спектакль сами! — фыркает Завадский, направляясь к выходу из зала.

Раневская соглашается:

— Встретимся на премьере.

Но актеры настроены не столь оптимистично, прекрасно понимая, что возмущенный напором актрисы режиссер может просто закрыть спектакль. Раневская успокаивает труппу:

— Сейчас вернется, только в туалет сходит. Три часа сидел безвылазно за столом, пора бы уж...

Ссорились и спорили с Завадским постоянно, но когда тот умер (от рака), Раневская горевала искренне, жалуясь Бортникову:

— Гена, мы осиротели. Даже самый вредный Завадский лучше, чем неизвестность.

* * *

Казалось, они не могли друг без друга — Раневская и Завадский. Когда его спрашивали, почему он не отправит на пенсию строптивую актрису, все равно у нее почти нет ролей, Юрий Александрович вздыхал:

— Какой бы тяжелой ни была Раневская, она мерило, уровень, на который молодые должны равняться, не будет уровня, опустятся же. Только ей об этом не говорите.

Раневская на вопрос, почему не переходит в другой театр, отвечала похоже:

— С Завадским, конечно, тяжело, но с другими еще хуже. Он хоть не измывается над смыслом классических пьес, ставя дурацкие эксперименты.

— Завадский хорош уж тем, что почти не портит классику, а что измывается над современными авторами, так они сами виноваты — заслужили.

* * *

— К театру мерзко подходить. Видишь афиши и не понимаешь, театр это или кино — названия пьес сплошь незнакомые и больше похожи на бред сумасшедшего.

* * *

Она рассказывала, как в двадцатые годы, когда премьера почти каждый вечер считалась нормой, зритель, стоя перед афишей, возмущался:

— Нынче играть, а они даже не решили, что — то ли «Севильского цирюльника», то ли «Женитьбу Фигаро».

И тут же добавляла:

— Не уверена, что и сегодня знают, что это просто двойное название пьесы.

— Зритель пошел не тот, — жаловался Раневской Грибов. — Вот в прежние времена... Зритель встречал актера еще в буфете, вместе принимали по сто граммов и, оставшись довольными друг другом, шли один в зал, другой за кулисы.

— И не говорите, — соглашалась актриса. — Если уж Отелло душил Дездемону, то так, что самые жалостливые полицию вызывали, а не аплодировали, как сейчас.

— Аплодисменты пусть себе, но ведь еще и советы дают!

* * *

«Старой гвардии», воспитанной на блестящих образцах игры Ермоловой, требованиях Станиславского, текстах классических пьес, было трудно подстраиваться к новым требованиям соцреализма, они покидали сцену.

Раневская страдала:

— Скоро останусь только я, да и то потому, что никто из современных актрис не желает играть роли старух.

Раневская говорила ушедшему на пенсию актеру:

— Вы должны быть счастливы, что не пришлось играть в производственных пьесах, где вместо монолога Гамлета нужно произносить монолог передовика производства.

* * *

— Великие актрисы играли так, что зрители вообще не замечали их костюмов или грима. Как и декораций на сцене. А теперь если не раскрасили, как клоуна и не расцветили сцену как ярмарку даже в драме, то зритель рискует уснуть, если не уйдет после первого акта.

* * *

— Очередь перед кассами театра вовсе не означает, что спектакль хорош, актеры талантливы, а режиссер гениален. Может, просто играет кто-то, намозоливший глаза в кино, или в бомонде пронесся слух, что спектакль в этом сезоне в моде.

Или сам театр непременно надо посетить, когда бываешь в Москве впервые.

Обидно — в Большой не ради балета ходят, а чтобы сказать, что видел «Лебединое озеро».

* * *

— Хорошо, что Чехов не дожил до наших дней, иначе непременно принял бы яд, сходив всего лишь на одну постановку его пьесы.

* * *

— Театр заменил страдания на сцене изображением этих страданий. Зритель ответил тем же — теперь в зале не плачут, а изображают эмоции.

* * *

— Театр все больше превращается в отдел пропаганды. Раньше тоже пропагандировали, но хоть разумное, доброе, вечное. А теперь все больше развлекают и перевирают то, что делали до них.

* * *

— Страшный сон современного режиссера — нахмуренные брови чиновника, принимающего спектакль. А ведь должно быть иначе: нахмуренные брови Станиславского, не принимающего его халтуру.

* * *

— Сейчас в актеры может идти каждый, даже тот, у кого ни таланта, ни голоса. И раньше шли, да только публика освистывала, и уходили. А теперь профсоюз не позволит уволить самую бездарную бездарь, если та зачислена в штат театра.

* * *

— Сейчас режиссеры в театрах, как дети в песочнице, — сами нового создать не могут, так портят то, что уже сделано до них.

* * *

— На сцене сквозняки, зал пустой, микрофоны не работают... Пора заканчивать репетицию!

* * *

— Храм искусства скоро превратится в политический бордель!

Завадский в ответ шипит:

— Думайте над тем, что говорите, Фаина Георгиевна!

Та неожиданно соглашается:

— Вы правы, это просто бордель, и ему даже превращаться не нужно.

* * *

— В зрительном зале нужно поменять кресла.

— Это еще зачем? — подозрительно щурится Завадский.

— Подголовники нужны высокие.

— Фаина Георгиевна, с задних рядов и без того сцену плохо видно.

— Еще одна производственная пьеса, и в театр будут ходить только те, кому дома выспаться не дают. А спать удобней с подголовником.

* * *

— Боже мой! Скоро докатимся до того, что «Дядю Ваню» будем ставить в декорациях скотного двора, а играть в ватниках, чтобы соответствовать названию и духу времени.

— Стремление режиссеров все осовременить может уничтожить театр быстрей самых жестких запретов и чиновничьей дури. Разве можно ставить на современный лад классические пьесы?

* * *

— Так и хочется нарисовать огромный транспарант «Не троньте Чехова!», — жалуется Раневская.

* * *

— Вчера была приятно удивлена.

Зная, что Раневская ходила на спектакль в другой театр, Завадский несколько ревниво интересуется:

— Чем это?

— Оказывается, бывает хуже, чем у нас.

* * *

— Фаина Георгиевна, какие спектакли вы советуете посмотреть?

Раневская вздыхает:

— Вы не сумеете. Не получится.

Чиновник, уязвленный одним только подозрением, что он неспособен достать куда-либо билеты, морщится:

— Ну, почему же, я все могу.

— Тогда достаньте и мне билет на Качалова!

Понадобились пара мгновений, чтобы самоуверенный тип сообразил:

— Фаина Георгиевна, но Качалов же умер?!

— Я же говорю, что не сможете. Вы не Господь бог.

* * *

— В стране столько талантов, но почему же в актеры идет сплошная бездарь?!

Раневскую возмущало нежелание молодых актеров полностью выкладываться на репетициях.

— Для кого вы себя бережете?!

* * *

— Новый спектакль обойдется Завадскому куда дороже прежних.

— Это почему? — недоверчиво интересуется Марецкая, зная, что декорации на сей раз самые простенькие, костюмы тоже, даже программки напечатаны на серой бумаге.

— Именно потому. Заманить зрителей на этакую серость можно будет только раздавая контрамарки принудительно или к продуктовым наборам в нагрузку.

* * *

— Еще немного, и зрителей будет больше в анатомическом театре, чем в нашем.

* * *

— В театре соцреализм. Чем он отличается от просто реализма? Если у нас в стране социализм, так любой реализм должен быть социалистическим.

* * *

Скоро третий звонок, а зрительный зал наполовину пуст.

За кулисами паника: что случилось, ведь до сих пор спектакль пользовался успехом, хотя аншлаги не собирал. Наконец, кто-то из актеров соображает:

— В фойе Раневская! Пока она оттуда не уйдет, зрители в зал не пойдут.

Действительно, Раневская, решившая посмотреть спектакль как все остальные зрители — из партера, купила билет и пришла.

Режиссер по громкой связи сообщает, что пора в зал.

В зале повторяется нечто похожее — зрители-то расселись, но по рядам ходят программки, которые передают Фаине Георгиевне, чтобы подписала, и обратно, большинство голов повернуты от сцены в ее сторону.

Тогда Раневскую решают вызвать на сцену, чтобы не отвлекала тех, кто в зале.

— Раневская, на сцену. Скоро ваш выход! — вещает помощник режиссера.

Проблема состояла в том, что Раневская пришла посмотреть, как миссис Сэвидж играет Вера Марецкая. В результате Марецкая весь спектакль просидела в своей гримерке, надув губы, а Раневская играла на сцене. Зрители решили, что это такая режиссерская задумка.

Позже Раневская «уступила» роль Марецкой, а потом Любови Орловой.

Главная Новости Обратная связь Ресурсы

© 2019 Фаина Раневская.
При заимствовании информации с сайта ссылка на источник обязательна.