Раневская уходит, да здравствует Раневская!

Раневская — одна из немногих, кому, несмотря на все ухищрения режиссуры, удалось сохранить за собой право на индивидуальность. И в выборе ролей, и в их трактовке. С такой актрисой хлопот не меньше, чем радостей.

«19 октября 1983 года Фаина Георгиевна позвонила и попросила меня прийти к ней, — вспоминал директор Театра имени Моссовета Лосев. — Спокойно, как бы размышляя, она сказала, что решила уйти из театра.

"Старость, — сказала она, — вещь страшная. Болят все мои косточки. Очень устала, очень. Восемьдесят семь лет! Я не Яблочкина, чтобы играть до ста лет. Нет, больше на сцену не выйду!"

Всё это сказано было просто, буднично. Беспокоило ее, что не хватит пенсии на содержание двух работниц — одна ухаживает за собакой, другая готовит обед ей самой. Я уверил ее, что театр позаботится о ней, тем более что она обязательно будет еще играть.

"Нет, я не собираюсь никого обманывать. Это нехорошо"».

На восьмидесятилетие Фаину Георгиевну наградили орденом Ленина.

Вспоминает актриса Ия Саввина:

«Я не помню, чтобы Раневская что-нибудь для себя просила, искала какую-либо выгоду. При этом у нее было обостренное чувство благодарности за внимание к ней. В связи с 80-летием ее наградили орденом Ленина, и мы, несколько человек, приехали с цветами поздравить Фаину Георгиевну (постановление опубликовано еще не было, только в театр сообщили, и Раневская ничего не знала). Реакция ее была неожиданной. Мы привыкли к ее юмору — даже болея, шутила над собой. А тут вдруг — заплакала. И стала нам еще дороже, потому что отбросила завесу юмора, которым прикрывала одиночество».

Одиночество было тяжким крестом для общительной, коммуникабельной актрисы, искренне любившей людей.

«Тоска, тоска, я в отчаянии, такое одиночество. Где, в чем искать спасения? — писала она. — Тоска, тоска, "час тоски невыразимой, всё во мне, и я во всем". Это сказал Тютчев — мой поэт. А как хорошо было около Ахматовой. Как легко было. А как хорошо было с моей Павлой Леонтьевной. Тогда не знала смертной тоски. Ушли все мои...

Мне не хватает трех моих: Павлы Леонтьевны, Анны Ахматовой, Качалова. Но больше всех ПЛ.

...Зимой, когда могилы их покрыты снегом, еще больнее, еще нестерпимее — все там. Сейчас ночь, ветер и такое одиночество, такое одиночество. Скорей бы и мне... Изорвала всё, что писала три года, книгу о моей жизни, ни к чему это. И то, что сейчас записала, — тоже ни к чему».

Сохранился очень интересный анализ причин одиночества, который сделала сама Раневская: «Я часто думаю о том, что люди, ищущие и стремящиеся к славе, не понимают, что в так называемой славе гнездится то самое одиночество, которого не знает любая уборщица в театре. Это происходит оттого, что человека, пользующегося известностью, считают счастливым, удовлетворенным, в действительности всё наоборот. Любовь зрителя несет в себе какую-то жестокость. Я помню, как мне приходилось играть тяжело больной, потому что зритель не знает об этом, его не интересует моё состояние, он ждет меня».

«Псинка моя переболела какой-то собачьей болезнью, — писала в дневнике Фаина Георгиевна. — Кроткая моя собака, не нарадуюсь, как она спит, никто ее не обижает, ей хорошо у меня, и это моя такая радость — спасибо собаке!»

Актриса Марина Неелова, хорошо знавшая Раневскую на склоне лет, писала о ней: «И собака, и цветы, и птицы — все не так одиноки, как она. Страшное слово — одиночество — произносится ею без желания вызвать сострадание, а так, скорее констатация факта. И сердце сжимается, когда это слышишь именно от нее, от человека, любимого всеми. Сидит в кресле, днем с зажженным торшером, читает без конца, беспокоится о Мальчике, кормит птиц, почти ничего не ест...»

Острая на язык и не терпящая фальши, Фаина Раневская была очень добра к людям и вообще ко всему живому. Актрису отличала постоянная отзывчивость к чужой беде, причем она никогда не ограничивалась пустыми, не подкрепленными ничем словами сочувствия, а немедленно оказывала реальную помощь всем, чем только могла. Могла отдать и последнее. Порой Раневская помогала совершенно незнакомым ей людям, причем делала это легко и просто, не привлекая внимания. Она говорила своей подруге Нине Сухоцкой: «Самое главное — я знаю: надо отдавать, а не хватать. Так и доживаю с этой отдачей».

Одиночество как состояние — не поддается лечению.

У Нины Сухоцкой был свой взгляд по поводу одиночества Раневской: «Казалось, пользуясь всеобщей любовью, Фаина Георгиевна не должна была чувствовать себя одинокой, и тем не менее острое ощущение одиночества, особенно в последние десять — двенадцать лет жизни, становится постоянным ее состоянием. Да, Фаина Георгиевна жила одна долгие годы. Да, она потеряла в юности семью, а собственной не получилось. Да, ушли из жизни близкие друзья — замечательные люди, близость с которыми наполняла ее жизнь. Но не в этом была главная причина ее гнетущей тоски. Дело в том, что Фаина Георгиевна была актрисой божьей милостью, актрисой до мозга костей, в ее профессии таился главный для нее стимул жизни, без своей профессии она не могла жить.

А все последние годы в Театре имени Моссовета новые роли приходили к ней удивительно редко. Это ведь и правда удивительно, что такая, по общему признанию, талантливая актриса, мастер с большой буквы, актриса широченного диапазона годами не появлялась в новых ролях ни в театре, ни в кино. Иногда ей присылали пьесы или сценарии, но они были настолько слабы, так далеки от произведений искусства, что она считала для себя унизительным принять в них участие.

Как-то она сказала: "Режиссеры меня не любили". Так ли это? Как это могло быть? Мы знали ее как дисциплинированнейшую актрису, воспитанную еще П.Л. Вульф в духе полной ответственности за свою работу, полной отдачи своему искусству. Она никогда не щадила, не берегла себя, хотя и не обладала крепким здоровьем. Если надо — готова репетировать ночью, до упаду, до полного истощения сил всех ее партнеров. А она смеется: "Ну, встрепенитесь, давайте повторим сцену, ведь не получается, надо что-то найти... Поздно? Ерунда — работать никогда не поздно... Устали? Ерунда — устают от безделья". В работе, казалось, нет ей угомона, и непонятно, откуда берутся силы. Часто слышались сетования иных режиссеров: "Трудный характер у Раневской!" Конечно, трудный. Она была очень требовательна. В первую очередь к себе самой. Но и режиссеру, партнерам, работникам сцены, костюмерам спуску не давала. Малейшая расхлябанность в работе, спешка (партнерша спешит на съемку или в телестудию) — ничего не простит, ни с чем не посчитается.

Но это же надо только ценить! В прессе не раз писали о том, как удивительно равнодушны у нас к талантам, называя ряд актрис — чаще всего Раневскую и Бабанову, дарование которых преступно не использовалось в театре и кино».

Действительно — преступно, другого слова и не подобрать.

Немного позже своего юбилея Фаина Георгиевна, которой сообщили, что фильмы с ее участием якобы не были найдены в Госфильмофонде, с горечью написала поверху списка:

«Сцены по просьбе телевидения. Показ сцен не состоялся. Забывчивое оно, это телевидение.

Всё было в фонотеке, была пленка, пропавшая на ТВ.

Ко дню моего 85-летия нечего показать! Мерзко!»

Актриса была искренне огорчена. Ее можно понять — она заслужила телевизионную передачу к своему юбилею, и даже не одну. И здесь ни в коем случае нельзя ссылаться на то, что, дескать, передача, посвященная творчеству Фаины Раневской, была бы неинтересна советскому зрителю. Раневская была одной из популярнейших актрис своего времени, что доказывало хотя бы вечное отсутствие билетов на спектакли с ее участием.

Кстати, все эти фильмы, которые перечислила Фаина Георгиевна, сохранились. Они были показаны уже после смерти актрисы. Непонятно, кому и зачем понадобилась столь циничная ложь?

Лев Федорович Лосев, директор Театра имени Моссовета, вспоминал:

«Открывая в 1981 году новый сезон, мы, как обычно, торжественное собрание труппы хотели начать с чествования Раневской: 27 августа ей исполнялось 85 лет. Ссылаясь на нездоровье, она заявила, что на сбор труппы не придет. Ее уговаривали, я звонил неоднократно — все напрасно. Но утром, за час до сбора труппы, позвонила сама и, оставаясь верной себе, своей манере, сказала:

"Меня в жизни так мало уговаривали, что я не могу отказать такому кавалеру, как Вы. Я приеду".

Молодые артисты преподнесли ей цветы. Сотрудники подшефного завода торжественно вручили сувениры. Все стоя аплодировали ей. Она была растеряна, растрогана. Потом положила цветы и подарки и, опустив руки по швам, подтянувшись, вдруг громко произнесла:

"Служу трудовому народу!"

19 мая 1982 года. Эту дату запомнили все актеры Театра имени Моссовета, занятые в спектакле "Правда — хорошо, а счастье — лучше".

В этот день спектакль собирались снять для телевидения, но Юрский не дал согласия, опасаясь, что при съемках "из зала" пострадает качество отснятого материала. Фаина Георгиевна была с ним солидарна, но по другой причине — она вообще не переносила камер в зале. Для нее театр был несовместим со съемками. Другое дело — кино или, скажем, запись спектакля на телевидении страшным, чреватым, непредсказуемым. Раневская начинала говорить — и тут же умолкала. Металась по сцене из стороны в сторону и никак не могла найти себя, свою роль, никак не могла превратиться в Филицату.

И всё это происходило при полном зрительном зале, на глазах у поклонников, почитателей таланта Фаины Раневской.

Юрский, находившийся в зале, не выдерживает и начинает подсказывать. Да так, что его слышит весь зал. Слышат все, кроме Раневской. Ужас. Шок. Крах. Так ничего толком и не сказав, Фаина Георгиевна ушла за кулисы. Там она разрыдалась и начала обвинять всех и вся в своем позоре.

Собратьям по актерскому цеху, как находившимся на сцене, так и стоявшим за кулисами, досталось за то, что они очень тихо подсказывали.

Юрскому досталось за то, что он чересчур открыто и громко подавал текст и тем самым привлек внимание зрителей. Ну и еще — по мелочи всем тем, кто имел неосторожность попасться под горячую руку.

Сергей Юрьевич так и не решился отменить спектакль. Перед следующим выходом Раневской всех трясло от волнения — сможет ли? Справится ли? Актриса смогла! Она справилась с недугом и блестяще отыграла свою роль.

"У меня нет доказательств, — писал впоследствии Сергей Юрский, — но поверьте — во втором акте 19 мая необыкновенная Раневская была необыкновенней самой себя. Может быть, так казалось по контрасту с первым актом. Может быть, мы просто все были счастливы, видя, что Фаина Георгиевна воспряла духом. Но и актеры, и техники театра, и зрители испытывали подъем, счастливое единение, несравненное чувство миновавшей опасности. А Раневская купалась и творила в волнах любви и доброжелательства... Тот вечер не запечатлен на пленке, не записан. Всё это осталось только в памяти живых свидетелей. Незабываемая мимолетность, более всего отражавшая Раневскую, царствовала и здесь.

Была овация. Были общие поклоны. Был сольный выход Раневской вперед — как всегда и взрыв рукоплесканий — как всегда. И цветы. И наши, партнерские аплодисменты ей, и ее кокетливое удивление — мне? Такой успех? за что?.. И общий выход к самой рампе, взявшись за руки... как всегда. Я чувствую, как она тяжело опирается на мою руку и шепчет: "Больше не могу, больше не смогу..." Всё почти как всегда. Но казалось (или на самом деле так было?), что мы переживаем необыкновенные минуты, редкие мгновения Театра с большой буквы, победу духа в искусстве"».

В роли Фелицаты Раневская больше на сцену не вышла. Это была ее последняя роль в этом спектакле. Лебединая песня. Впрочем, последний раз она вышла на сцену в спектакле «Дальше — тишина». 24 октября 1982 года великая актриса дала свой прощальный спектакль... Еще раз подумалось мне, как гениально назвал этот спектакль словами Гамлета его постановщик Анатолий Эфрос. Действительно, дальше — тишина, ставшая вечностью...

Юрский побывал в Таганроге, когда Фаины Георгиевны уже не было в живых. Подошел к дому, на котором была мемориальная доска «Здесь родилась и жила в детские годы народная артистка СССР Ф.Г. Раневская». Сергея Юрьевича как током ударило, и всколыхнулось в памяти многое, связанное в его жизни с Раневской: «Моя дорогая, моя незабвенная Фаина Георгиевна, с которой мы еще, кажется, совсем недавно играли и, взявшись за руки, выходили кланяться публике, которой, вдруг понимаю, более 15 лет нету на этом свете. Она ведь сменила фамилию и взяла прекрасное имя Раневской не только потому, что любила героиню пьесы "Вишневый сад", но по землячеству — Чеховы-то соседи. И опять все три века закручиваются в моем сознании в единый канат, на котором держусь и который не мне расплести на составные части».

Раневская боялась рецидива и в то же время никак не могла расстаться с театром. В том числе и из-за материальных соображений. Фаина Георгиевна по возрасту и состоянию здоровья нуждалась в посторонней помощи.

Домработницы, медсестры, сиделки... Всем, кроме платы за услуги, Раневская постоянно дарила подарки. Она не могла оставить без ответной благодарности ни одну услугу, пусть даже и оплаченную. В этом была вся Фаина Георгиевна Раневская, для которой девиз «Твори добро» был жизненным правилом, а не пустыми словами.

— Мне пора уйти из театра, — объявляла она. — Я же не играю и не имею права получать деньги. Я больше не смогу играть.

А вслед за этим говорила прямо противоположное:

— Неужели театр не заинтересован, чтобы я играла? Публика ждет меня. Я получаю бесконечное количество писем. Они хотят меня видеть. Найдите мне пьесу. Неужели Вам нечего мне предложить?

Сергею Юрскому хотелось занять Фаину Георгиевну еще в одном спектакле, причем в таком, где ей было бы по силам играть. Пьеса никак не находилась, но вдруг к Юрскому в руки попала переводная пьеса «Смех лангусты», повествующая о последних днях жизни великой французской актрисы Сары Бернар.

В пьесе было всего два действующих лица: сама актриса и ее секретарь, причем Сара Бернар не может передвигаться самостоятельно и на всем протяжении действия сидит в кресле. Перебирает свои записи, перечитывает отрывки из дневника, вспоминает былое.

На взгляд Юрского, роль эта была написана для Раневской. Он планировал поставить ее на Малой сцене театра, игра на которой отнимает меньше сил — зрителей все-таки в десять раз меньше, не тысяча двести человек, а всего сто двадцать. К тому же на Малой сцене можно было спокойно обойтись без декораций, что позволяло быстрее «запустить» спектакль. Не возражал Сергей Юрьевич и против наличия суфлера.

Фаина Георгиевна прочла пьесу и одобрила ее. Однако соглашаться не спешила — ссылалась на нехватку сил и на то, что она уже написала заявление об уходе из театра. Не нравилось ей и название — разве лангусты смеются?

Юрский уговаривал, настаивал, но спустя несколько дней Фаина Георгиевна сказала, что она не смеет играть великую Сару Бернар и что только нахал мог написать подобную пьесу. Доводы Сергея Юрьевича о том, что в таком случае эту роль сыграют другие актрисы и что только она, Раневская, сможет «высказаться как никто», не возымели действия. На том всё и закончилось.

Фаина Георгиевна часто читала вслух стихотворение Евгения Евтушенко «Памяти Ахматовой», которое знала наизусть.

...Она ушла, как будто бы напев
Уходит в глубь темнеющего сада.
Она ушла, как будто бы навек
Вернулась в Петербург из Ленинграда.
Она связала эти времена
В туманнотеневое средоточье.
И если Пушкин — солнце, то она
В поэзии пребудет белой ночью.
Над смертью и бессмертьем вне всего
Она лежала, как бы, между прочим,
Не в настоящем, а поверх него —
Лежала между будущим и прошлым.

Ходили слухи, что Евтушенко хотел посвятить это стихотворение Фаине Раневской. Даже если это и не так, то этому хочется верить. Много схожего, недаром Фаина Георгиевна и Анна Андреевна были столь близки друг с другом.

Фаина Георгиевна Раневская, подобно своей знаменитой подруге, поднялась над настоящим, над бытом, над завистью, над злобой, над несправедливостью, над идеологией. Она была связующим звеном между будущим и прошлым.

Вспоминает Сергей Юрский:

«В жаркий июльский день 1984 года мы сидим в кухне у Раневской, завтракаем, говорим о нынешних делах театра, и вдруг она вспоминает впечатление от смерти Чехова — 1904 год! Боже ты мой!

— У Вас сегодня концерт? Бедный... Что же Вы будете читать?

— Сегодня поэзию.

— ПОэзию. Пожалуйста, не меняйте звук "о", не говорите его между "о" и "а". В этом слове "о" должно звучать совершенно определенно — пОэзия. Какую пОэзию?

— Есенин, Мандельштам, Пастернак, переводы Цветаевой — в общем, классика XX века...

— Ося... Боря... Марина...

Всех знала. И они знали ее. Сколько было пережито вместе. И врозь. И беда друга больше, чем своя беда.

А какие праздники были! Какие встречи после долгой разлуки! И размолвки были. И смешное было. Много смешного. В рассказах Раневской даже самые горькие, трагические эпизоды не только окрашены, но пронизаны юмором. Все подлинно, достоверно, душевно, но еще и обыграно».

И ушла она действительно как напев, уходящий в глубь сада, который слышен и после исчезновения. Фаины Георгиевны уже несколько десятилетий нет с нами, но нам остались ее воспоминания, ее шутки, ее крылатые фразы, фильмы с ее участием и, конечно же — ее образ.

Образ Великой Актрисы, над которым не властно безжалостное время...

Только думая так, как думала Раневская, можно было сделать из себя легенду еще при жизни. И образ, созданный ей при жизни, пережил ее десятилетия, живет отдельно, наполняя ее жизнь новыми красками.

Алексей Щеглов, сын Павлы Вульф, приводит последние письма Раневской.

10.11.1982 года:

«Лесик дорогой, спасибо тебе за письмецо. Ты не представляешь, как я по тебе тоскую, как скучаю, как одиноко мне без моего мальчика, особенно по субботам, когда ты меня обычно навещал. Рада за тебя, судя по твоим писулькам (я их получила уже две), тебе всё нравится...

У меня всё в порядке в смысле здоровья, т. е. как полагается в мои годы! Обнимаю тебя крепко. Твоя Фуфа. Не забывай меня».

16.01.1983 года:

«Мальчик мой дорогой!

Спасибо за весточку, перечитываю твое коротенькое, дорогое письмо с радостью. Спасибо, что не забыл старую Фуфу...

Ты спрашиваешь, где и как встречала Новый год. Отвечу: в моей кровати с Пушкиным!..

Перечитываю твое письмо, Кундиль мой ненаглядный, спасибо, мой родной. У меня одна фраза рвется с языка "тоскую". Скучаю по тебе неистово...»

29.01.1983 года:

«Мой Масик дорогой, снова пишу, когда пишу, мне кажется, что говорю с тобой, солнышко мое далекое. Моя псинка шлет тебе привет, он — подлец, несмотря на солидный возраст, страдает от отсутствия барышни с хвостиком. Он шлет Вам обоим привет и самые добрые пожелания, так же как и я. Напиши, мой родной, послать ли тебе полного Пушкина, 3 тома, небольшое, хорошее издание. Я и по сей день его перечитываю, даже то, что наизусть знаю...

Когда меня спрашивают о моем самочувствии, я всегда говорю — "годы и погоды". У нас январь со слякотью, такой январь оказался на этот раз сопливый, но я не кисну и не хвораю. Обо мне не беспокойся. Я крепкая старушка...»

05.04.1983 года

«Кундиль ненаглядный, сейчас получила от Вас авиа. Счастлива, спасибо. Не писала, болела гриппом, сейчас здорова и счастлива от твоего письма. Погода ваша меня огорчила, у нашей планеты явный климакс, поскольку планета — дама!.. Напиши, могу ли я послать тебе посылочку черной икры? Так хочется тебя порадовать, мой родной мальчик...»

29.05.1983 года

«...У меня отпуск, театр уезжает на гастроли в Сибирь, я пока дома, отпуск пробуду, наверное, у себя в квартире, в санаторий с псинкой не возьмут, а оставить его страдать я не могу. Мои милые, не оставляйте меня надолго без весточки...»

03.07.1983 года

«Кундиль ненаглядный, нестерпимо тошно без тебя на белом свете в Москве. Считаю дни до нашей встречи, их еще много, этих дней. Я писала, что театр на гастролях, в Москве остался больной Плятт, ему уже лучше. Очень беспокоюсь о нем, я его люблю...

...У меня радость — Плятта выпустили из больницы, где он долго лежал с язвой желудка, звонил мне по телефону, жаловался на диету строгую, любит пожрать! У меня всё в порядке, только нестерпимо скучаю по моему Кундилю. Обнимаю. Фуфа».

13.10.1983 года

«Лесик мой родной, дорогой, очень по тебе тоскую, скучно. Видела тебя мало в твой приезд в Москву. Теперь опять долгая разлука, но надо терпеть... О себе говорить нет смысла — "старость не радость", чувствую усталость — 87! Собираюсь расстаться с театром — стало трудно, но приходится терпеть. Обстоятельства таковы...

Чтобы ты меня не забыл, посылаю мою старую харю! Хотелось написать другое слово, поскольку мне привычны резкие выражения!

Всё больше и больше по тебе тоскую. Всё думаю, вспоминая, с какой любовью маленького носила на руках, с годами любовь стала расти и превратилась в огромную привязанность. Ведь ты у меня теперь один любимый, есть у тебя соперник, но он с хвостом и лаем...»

30.10.1983 года от Н.С. Сухоцкой:

«Милый Алеша... Состояние Фуфы примерно такое же, как перед твоим отъездом. Болит радикулит, слабенькая, но иногда "взбрыкивает" и бывает оживлена с милыми ей людьми...»

11.11.1983 года от Н.С. Сухоцкой:

«...наша Фуфа сейчас в больнице... Она почувствовала себя плохо 6-го, — болело все время сердце...

Она никак не позволяла вызвать врача, но 9-го, видя, как ей плохо, я, скрыв от нее, вызвала "скорую" и после четырех часов уговоров мы отвезли ее в больницу. Оказался инфаркт...»

06.12.1983 года от Н.С. Сухоцкой:

«Алешенька, вчера была у Фаины в больнице и читала ей твое письмо. Как она радуется твоим весточкам!

Я поняла, что ты еще не получил мои письма... и ничего не знаешь о болезни Фуфы. К сожалению, она еще очень слаба и ни читать, ни писать пока не может...

Что Вам о ней сказать? Сердце, по словам врача, зарубцовывается медленно, но верно. Честно скажу, меня меньше тревожат ее сердечные дела и гораздо больше пугают апатия, депрессия, сильная слабость. Очень плохо она ест — полное отвращение к пище. Надеюсь, твои орешки она всё же будет грызть с удовольствием...»

13.12.1983 года от Н.С. Сухоцкой:

«Милые Алеша и Таня, могу Вас порадовать! Уже можете писать Фаине домой и даже ждать от нее ответа. Первые дни дома были очень тяжелые, но теперь наступил перелом к выздоровлению: уже много сидит и даже немножко ходит, а главное — начала есть. Дело идет на поправку. Сейчас иду к ней и оставлю место в этой открытке для нее...»

«Лесик мой любимый, я была очень больна, сейчас мне лучше, спешу тебе сказать, что я крепко и нежно люблю тебя и рада тебе, ты мой праздник, — ты мой дорогой, мальчинька, обожаю тебя. Твоя Фуфа».

29.03.1984 года от Н.С. Сухоцкой:

«Милый Алеша... вот что произошло и происходит, говоря коротко, без деталей: 17 марта мне пришлось вызвать "скорую", т. к. было Фаине очень плохо. "Скорая" немедленно в 8 ч. утра увезла ее в больницу в Кунцево. С 17-го до 27-го она находилась там в реанимационном блоке... У нее оказалась пневмония (воспалит, процесс в легком) на фоне очаговой дистрофии в области сердца.

Положение было серьезное. Состояние ее определяли как тяжелое.

К 27 марта удалось ликвидировать процесс в легком и наладить более или менее сердечную деятельность. Ее перевели в отдельную палату, в отделение интенсивной кардиологии, где она уже лежала с инфарктом...

Что сказать тебе о ней? Она очень слабенькая, еще сильно кашляет, пока не садится, обрадовалась мне несказанно, как и твоему письму. Хотя пока еще состояние ее довольно тяжелое, но все же ей, конечно, лучше, и я очень надеюсь, что общими усилиями медиков она из этой беды выкарабкается. Спрашивала меня — когда ты приедешь. Я сказала — летом. "А потом он не уедет опять?" Я сказала: "Конечно, нет!" Она была этому очень рада.

Ничего не ест. С огромными усилиями влили ей в рот яйцо и заставила съесть апельсин (за весь день!). Сегодня звонила врачу — неужели они способны только ужасаться ее "голодовке" и не способны найти медицинские средства для возбуждения аппетита?..»

03.04.1984 года от Н.С. Сухоцкой:

«...Пневмония прошла, и вчера ей позволили ненадолго встать с постели. Но ночью было очень плохо. Увезли опять в реанимацию. Сегодня ей лучше. Подозревают опять повторный (третий!) инфаркт...»

14.04.1984 года от Н.С. Сухоцкой:

«...Фаина немного поднимается и с поддержкой ходит 1—2 мин. Смотрели ее три профессора, сказали: "Состояние тяжелое. Будем лечить..." Огорчает, что почти не ест, оч. слабенькая и стала такая добрая и кроткая, что хочется плакать, общаясь с ней...»

11.05.1984 года от Н.С. Сухоцкой:

«Милые Алеша и Таня, давно не писала Вам, очень замоталась с Фаиной. Она выписалась две с половиной недели назад...

Фаине лучше, стала хорошо есть и немного при поддержке ходить. Здоровье ее медленно, но улучшается...»

14.05.1984 года (последнее письмо Фаины Георгиевны):

«Мой родной мальчик, наконец-то собралась писать тебе, с моей к тебе нежной и крепкой любовью. Мне долго нездоровилось, но сейчас со здоровьем стало лучше. Очень по тебе тоскую, мечтаю скорей увидеть и обнять тебя, мой дорогой мальчик. Крепко и нежно обнимаю тебя и Танечку, Нина Станиславовна сейчас у меня, просит передать тебе и Танечке нежный привет.

Обнимаю. Твоя Фуфа».

* * *

Фаина Георгиевна Раневская ушла из жизни 19 июля 1984 года, месяц с небольшим не дожив до своего очередного дня рождения.

Умерла она не дома, а в Кремлевской больнице. Накануне созывался консилиум, актрисе предлагали операцию (произошел отрыв тромба), но она от нее наотрез отказалась.

Лето 1984 года. Более полутора лет назад скончался «бессменный вождь» — Генеральный секретарь ЦК КПСС и Председатель Президиума Верховного Совета СССР Леонид Брежнев. Его смерть положила начало частой смене руководителей государства, которая в итоге приведет к власти Михаила Горбачева, последнего из Генеральных секретарей. Но до этого еще далеко. Советская власть большинству населения страны еще кажется незыблемой, железный занавес, отделяющий страну от остального мира, — нерушимым, а дефицит всевозможных товаров — вечным.

В таких условиях еще острее ощущается потеря людей, которые своим талантом могли отвлечь зрителя от непрекращающегося маразма бытия и перенести его в волшебный мир, созданный своим собственным мастерством. Недаром вместе с хлебом насущным люди требуют зрелищ...

Фаина Раневская ушла, оставив в сердцах зрителей ощущение невосполнимой утраты. Людям, хотя бы раз видевшим ее на сцене или в кино, казалось, что они потеряли родного, близкого человека.

Древнеримский поэт Квинт Гораций Флакк сказал однажды: «Смерть — последняя черта человеческих дел». А философ Уильям Пенн, основатель штата Пенсильвания, утверждал, что «тому, кто живет ради жизни в веках, смерть не страшна».

Ответ на вопрос, который мы задаем себе на протяжении всей этой книги, как думать так, как думала Раневская, проясняется теперь со всей очевидностью: Фаина Раневская жила не ради жизни в веках. Она жила для людей, для тех, кто стали ей близкими, для тех, кто работал с ней на одной сцене или одной съемочной площадке, и, конечно же, для зрителей, всегда восхищенных ею и вечно ей признательных. Именно поэтому ее смерть не стала последней чертой в ее долгой, трудной и интересной жизни.

В некрологе, напечатанном в газете «Советская культура» 27 июля 1984 года по случаю смерти великой актрисы, было написано: «Ф.Г. Раневская, выдающаяся советская актриса, верная дочь социалистической Родины, останется в нашей памяти».

«Верная дочь», читая эти строки, должно быть, улыбалась там, на небесах. Ее негативное отношение к социализму было всем хорошо известно. Она не гналась за правительственными наградами, а полученные не любила носить, иронично называя их «иконостасом». Ей было важно другое — любовь зрителей, признание. Она любила людей и страстно жаждала взаимности.

Близкая подруга Фаины Раневской Нина Сухоцкая вспоминала:

«С ней было трудно ходить по улицам: узнавали, бросались к ней, выражали восхищение ее игрой и т. д. Иногда, неожиданно встретив ее, обомлев, спрашивали: "Скажите, это Вы?" Фаина быстро бросала: "Да, это я", — и спешила пройти. Помню, как одна женщина с массой раздувшихся авосек, коробок вдруг резко остановилась, ахнула, взмахнула руками, коробки упали, а она, не обращая внимания, трясла руку Фаины и с каким-то ужасающим акцентом кричала на всю улицу: "Так это ж счастье! Смотрите, это же она! Раневская! Ох, ты же моя милая... Да ты ж моя поклонница!" — и так принялась целовать ее, что с Фаины слетела шляпа.

А очень часто встречные, проходя мимо, говорили то просительно, то приказательно всего два слова: "Живите долго!"»

Актриса и певица Елена Камбурова вспоминала о Раневской:

«Встреча 1982 года оказалась презабавной: до самой полуночи мы как малые дети с упоением рассматривали альбом собак, и каждая выбирала себе самую красивую.

Трудно было остановиться на чем-то — одна лучше другой. Уже произнес поздравительную речь с экрана телевизора наш очередной правитель, уже забили куранты, а мы все никак не могли оторваться от "собачьей темы".

В преддверии 84-го года я пришла к Ф.Г., чтобы опять встретить праздник вместе. Она лежала, чувствовала себя очень слабой. Так уж сложилось, что ни одно наше свидание, ни одна беседа не обходились без слова Пушкина. И на этот раз мы сначала вполголоса разговаривали, потом Раневская попросила почитать что-то из Пушкина...

Где-то в двенадцатом часу она закрыла глаза.

И уснула... Последний год своей жизни она встретила во сне...»

* * *

Она до сих пор вместе с нами.

Незадолго до смерти Раневской режиссер-документалист Марианна Таврог решила снять великую актрису в своей серии «Старые мастера» (в серию вошли кинопортреты Марка Прудкина, Верико Анджапаридзе и еще нескольких титанов из «уходящей натуры»). Фаина Георгиевна наотрез отказалась рассказывать перед камерой о том, как работала над ролями, и вообще сниматься.

Марианна Таврог ходила к ней каждый день целый месяц и, наконец, решила схитрить. Сказала, что будет снимать только фотографии на стенах (а у Раневской в доме их было много, и она общалась с ними, это был ее мир).

Фаина Георгиевна согласилась рассказать про тех, кто там запечатлен, и тогда в доме появились кинооператор с камерой, осветитель и критик Наталья Крымова. Крымова в кадре задавала свои вопросы, а Раневская отвечала, забыв том, что идет съемка.

Это была последняя встреча зрителя с ней...

Талант жить у Раневской так же мучительно не похож на всё, как и ее гениальный дар перевоплощения. Был, был...

И все-таки ее любимые Пушкин, Ахматова, все дорогие и близкие ей, раньше и позже нее ушедшие люди, может быть, их тени придут на Донское — онегинская скамейка перед скошенным камнем Фаины Георгиевны не останется пустой?..

Совсем неудивительно, что и сегодня мы вставляем в речь меткие афоризмы Раневской, забывая об авторстве. Её фразы стали поистине народными. И о Муле, и о пионэрах, и о плохом кино. Да, у Фаины Раневской почти совсем не было главных ролей, но её мачеху из «Золушки», тапершу из «Александра Пархоменко», домработницу из «Весны» или даму из «Подкидыша» — как их забыть?.. И отнюдь не парадоксально, что, заглянув в блоги современных девушек, вы неоднократно встретите в отношении Раневской странноватое, в общем-то, определение «шикарная». Она настоящая королева. Не хочется добавлять «эпизода». Потому что иногда весь фильм по сравнению со сценами Фаины Георгиевны Раневской выглядел «эпизодом».

Можно не пускаться в долгие рассуждения о профессионализме, таланте и фантастической работоспособности этой замечательной актрисы. Лучше просто и честно признаться в очередной раз: великая Раневская — такая одна.

Главная Новости Обратная связь Ресурсы

© 2019 Фаина Раневская.
При заимствовании информации с сайта ссылка на источник обязательна.